Amnesiac Ventriloquist and Insomniac Chain-Smoker

Крайне занимательно:
х*й, п*зда и Деррида в картинках - здесь.

Многие, наверное, знают, что в "Кофе Бинах" на кассе висит объявление про 3000 рублей, которые вправе требовать клиент, получивший заказ без чека.
Несколько лет, приходя в заведения этой сети, я потирал ладошки, думая - вот бы и со мной приключилась такая нечаянная радость; и сегодня - она действительно произошла!
И вот стою я с капуччино в одной руке и лёгкой растерянностью в другой, смотрю на официанта, который к концу смены плохо держится на ногах, думаю, что деньги эти, наверное, вычтут у него из зарплаты, ещё про что-то думаю, провалившись куда-то в самого себя... и не могу толком объяснить почему, но вместо того, чтобы хлопать в хлопушки и, стуча кулаком по столу, требовать джекпот, просто прошу чек и выхожу на террасу, как будто и нет на кассе никакого объявления.

Скажите, я идиот?

if you like my poems let them
walk in the evening,a little behind you

then people will say
"Along this road i saw a princess pass
on her way to meet her lover(it was
toward nightfall)with tall and ignorant servants."

Распивая вчера ночью шампанское на детской площадке, нашли на скамейке четыре толстенных альбома по искусству - Palazzi di Roma, L'art de la Renaissance, Impressionnistes / Post-Impressionnistes и Journey Round The USSR с эпиграфом из Леонида Брежнева.
Кто бы их там ни оставил - спасибо большое.

"Игра снов" Матса Эка не оправдала возложенных на неё ожиданий.
И дело вот в чём: когда известнейший хореограф впервые в жизни ступает на почву драматического спектакля, которая вот-вот посыпется у него под ногами, об этом на афишах-билетах и в рецензиях надо сообщать буквами размера предупреждений на сигаретных пачках в развитых обществах; и вот сидишь, ждёшь, когда уже начнётся Эк, а он - ни в какую.
Несколько раз артисты всё же принимаются танцевать, но будучи актёрами, а не танцорами - не доставляют ожидавшейся радости. Пару балетных профессионалов ближе к концу на сцену таки пускают, но - то ли в попытке доказать острую актуальность стриндбергского текста 1901-го года, то ли в погоне за уже дурно пахнущей модой - именно в этом фрагменте начинает звучать рэп про угнетение в Америке негров и войну в Ираке, заканчивающийся возгласом - не шучу - "Вива ля революсьон!"
В общем, марша пылесосов не случилось. Жаль.

Только что выяснил, что с рабочего компьютера, не в пример домашнему, не могу посмотреть чудный видеоклип из прошлого поста.
Дорогие друзья, мне б на будущее очень было полезно узнать - у кого ещё видео не воспроизвелось?
(На ютьюбе нужная версия была, увы, только в сплюснутом формате)

"Болилок" Филиппа Жанти бросает из недоумения в восхищение и из лёгкого непонимания - в итоге - в чистый восторг. (Здесь можно посмотреть краткое видеосодержание, в котором справедливо отсутствует самое интересное).

Смущали в спектакле главным образом пустоватые по сравнению с эстетически и эмоционально насыщенными остальными частями те главки, где один из персонажей главным образом, простите, пердел (молодой человек за моей спиной не уставал напоминать своей спутнице, что это "чисто французское, они все такие" - что ж, ему видней), но в целом - придумано всё мастерски и поставлено так, что швов не раглядеть, и вроде и хочется до конца разгадать, как именно технически устроен тот или иной эффект, но в конце концов - зачем? Летают - значит летают. Наверное, это чисто французское.

5
[...] стоя спиной к окну –
вязи капель по стеклу и пузатым тучам,
ползущим по рамой на три разделённому небу,
всегда разным – то словно с впрыснутой в них ртутью,
то похожим на кондитерский крем,
выдавленный из огромного тюбика.

Вдруг всклик,
всхрип падает на пол
с тяжёлым влажным шлепком,
она роняет ещё.
Она бьёт его, нет, он бьёт её, хватает её за плащ, трясёт за плечи, рвёт случайно рукав, и она плачет, и изо рта у неё сыплются вишнёвые лепестки.
И она открывает глаза.

Сбрасывает сон постепенно, толчками,
вместе с одеялом. Потом –
ванная; там – окунает лицо в озеро зеркала,
замечает лёгкую тревогу – как рябь
по отражению в стеклянной воде;
последнее что –
улыбку на лицо.
Как пластырь – на рану.

Хруст свежего тоста.
Солнечный зайчик играет по кафелю в классики.

11
Тогда, давно, месяц, два, три?
может быть, год назад?
Они сидели в кафе:
она - куталась в кудри,
(быстро – к зеркалу, запуталась в пудрах),
он – напротив:
волосы – выгелены,
рубашка –
отворотничкована.
Она сказала, что любит
с закрытыми глазами смотреть на звёзды и [...].
Он сказал, что любит запах гари, свист колёс о рельсы и ощущенье на коже спины, когда в плен берёт предрассветный холод –
чтобы выпытать все секреты.

И была ночь. И был город,
будто нарисованный обмокнутым в сажу пальцем.

17
Она придвинула стул к столу, медленно прошла к двери (двери, про которую он как-то сказал: «если долго смотреть на ручку, её обязательно повернёт тот, кого ждёшь...»). Она оглянулась и оглядела комнату так, как если бы знала, что никогда сюда не вернётся.

28
Он сказал:
«Ты смотришь
глазами с тысячи фотографий, с тех,
где у меня отчего-то
длинные-длинные руки,
глазами, что были у тебя, когда мы хохотали, бежали, скользили, катились по улице, над которой деревья склонялись так, словно это свешивались тяжёлые бутоны исполинских цветов.
Ты помнишь?»

Она ответила:
«Поехали к мосту. Или – нет:
в тот район на окраине, где пусто, безлюдно –
где лишь трубы дымят, и сопит овраг,
да новостройки, ему глядящие в пасть»

41
Через месяц, два, три? может быть - год?
они сидели на берегу, на перевёрнутой лодке.
Она смотрела, как росинки, извиваясь,
змейками крались к центру цветка,
смотрела на туфли в пыли
и пальцы, обветренные
поцелуями в зарослях ревеня.
А потом он спросил:
«Ты ведь знаешь, что меня никогда не было?»

«Значит, ты ещё будешь?»

(И она, чуть не плача,
бормотала ему в плечо:
«Я столько всего уже никогда не успею.
Я столько всего не успею.
Столько всего!
Уже никогда. Не успею...)

Моя самая любимая фотография родителей. Мама - вторая слева (в туфлях зелёной замши на 11-сантиметровых каблуках с золотыми завязочками, которые в моё детство уже давно были упрятаны на антресоли, отчего становились в воображении каким-то настоящим маминым сокровищем), папа - в центре внимания, ещё совсем худой и с тем самым ремнём на клешёных брюках, который несколько лет назад изредка одевал даже я.

Год - примерно 83-ий. Наверняка - очень счастливый год.

Столько всего хорошего и счастливого происходит каждый день, что не остаётся даже времени конспектировать.

Так что - немного, из главного.

Чудесно бывает - проснёшься, а через два часа уже - аэропорт,
ты ищешь нужную кассу, хотя понятия не имеешь, есть ли билеты на нужный рейс - то есть тот, что уже (ещё) через час.
Есть. Ну конечно.
И потом двое суток - Питер: есть клубнику, развалившись на Марсовом поле;
найти нужную дырку в заборе на Васильевском, чтобы стоять у кромки моря,
занесённой мелкой стружкой льда, и смотреть на красный закат, деля в наушниках Баха;
завтракать в волшебной, словно ошибшейся координатами парижской булочной;
помогать неизвестному фотографу сделать снимок,
несколько раз взад-вперёд прогуливаясь с нужной ему стороны часов;
ходить по городу с закрытыми глазами (вместо глаз - локоть о локоть);
и столько ещё удивительных и обыкновенных вещей,
но совсем не обидно возвращаться обратно -
и каждый день проживать, словно праздник: читать друг другу по ночам стихи, вперемешку -
Пастернака, Блейка, Маяковского, Цветаеву
("Поэму горы" отчего-то от последней главы - к первой),
смотреть кино ("Кус-кус и барабулька" - шедевр) и за окно, высовываясь по пояс в лето,
покупать всё для котёнка, который поселится с нами на днях,
и - конечно - даже выбежав в три ночи за йогуртом на утро,
на обратном пути на ходу сочинять и петь песни -
милые, дурацкие, но полные любви - как и каждый взгляд, каждое слово
и каждое прикосновенье.

Это счастье.

разбудил муэдзин ржавым ножом резавший утро
я продрал глаза и зашлёпал босиком на балкон
ударился лбом о слишком низкий проём
ещё темно
осёл цокает неспешно копытами гружёный тюками
шаркает старик ведущий его по узкой улочке
отскребают подгоревшее от кастрюли
сплёвывают
выливают ведро помоев
из вчерашней книги:
«красота присутствует там, где правда нашла подходящую форму»
всё что с балкона трудно назвать красивым
но правды хоть отбавляй
уж точно больше чем когда мы разговаривали ты звонила и писала короткие письма

(чёрт чёрт чёрт
это я колочу кулаком по кондиционеру он кажется сломан какая тут жара
а летом ещё и туристы но сейчас нет только дальше по берегу
цаплями торчат из песка строительные краны на месте будущих отелей
у местных шлюх красивые глаза чайки тут жирные
ночи выпачканы фонарями
и пока я сплю пепел не отправленных тебе писем – лижет сединой виски
тут заливают раны песнями танцами и текилой
и я вместе с ними –
по глотку за каждое вырванное из тебя сердце)

а потом ты была уже на другом конце света в другой гостинице
и там нельзя было курить но ты курила и свесившись из окна бежала и бежала взглядом
по всем тысячам пред тобой рассыпавшихся крыш
и небо было как панцирь из-под которого мы горными грядами выпрастывали руки
навстречу друг другу
и они обязательно встречались

(это я тебе меня слышно?
знаешь ещё вчера над ухом ныли уключины но сейчас тишина
и где-то между был самолёт или поезд у меня слишком много билетов
я уже запуталась я опять не знаю где я и кашляю и кашляю
от всего застрявшего в горле дешёвого кофе выпитого бесчисленными ночами
по вокзалам и аэропортам)

а ещё я пишу книгу и она совершенно бездарна ты бы кусала меня в предплечье
ты бы смеялась над ней и я бы не знал серьёзно ты или как всегда
я вчера на базаре читал отрывок продавцу фиников
по-моему он ни хрена не понимает по-английски ненавижу финики
я вспоминаю как задыхался оранжевой пылью и ветер когтем цеплял твоё платье
и оно вздувалось словно колокол
я смотрю вдаль туда где дорога петляет меж холмов:
никогда не знаешь какой вечный город проглянет – там –
за следующей излучиной памяти

(в зеркале скомканное коротким сном лицо
и болит в затылке как бывает от глотка ледяной воды
и я думаю какой опять мог бы быть счастливый день
но нет но нет но нет)

рука выскользнула
я просыпаюсь
(ты решала куда бросить монетку:
в музыкальный автомат чтобы красиво уйти
или в фонтан – чтобы ещё вернуться)

(я случайно рассыпаю стопку посадочных талонов
и они летят вниз прямоугольниками могильных плит
моим воспоминаниям
они ударяются ударяются ударяются о пол такие тяжёлые
и вдруг
понимаю,
что это письмо – последнее…)

зачем-то стараясь не стряхнуть до конца этот сон
я разрываю кокон простыни
и подхожу к пустому окну на котором стынет акварель отражений
я смотрю как рассвет разливается в улицы
что будут теперь тереться боками в записках в блокноте
и морщинами застывать вокруг глаз –
я смотрю на рассвет
рассвет окроплённый предчувствием счастья
предчувствием моего возвращения –
туда, где ты крепко сжимаешь меня и нежно дышишь мне в шею
где ты меня любишь
и слышно как поезда в депо поют гудками протяжные песни
словно это киты
перекликиваются на морской глубине...

Битва за Алжир (1966), Джилло Понтекорво - 10.0
Гибель богов (1969), Лукино Висконти - 10.0
Хиросима, любовь моя (1959), Ален Рене - 9.8
Небо над Берлином (1987), Вим Вендерс - 9.2
Тоска Вероники Фосс (1982), Райнер Вернер Фассбиндер - 9.1
The Darjeeling Limited (2007), Уэс Андерсон - 8.8
Фарго (1996), братья Коэны - 8.5
О Шмидте (2002), Александр Пейн - 8.1
Бал пожарных (1967), Милош Форман - 7.9
Рим, открытый город (1945), Роберто Росселлини - 7.3
Пристрели их (2007), Майкл Дэвис - 7.1
Каникулы господина Юло (1953), Жак Тати - 7.0
Секретарша (2002), Стивен Шейнберг - 6.1
Проверка на дорогах (1971), Алексей Герман - 6.0
Рестлер (2008), Даррен Аронофски - 6.0
Новая Земля (2008), Александр Мельник - 5.5
Mилк (2008), Гас Ван Сэнт - 4.5
Синекдоха, Нью-Йорк (2008), Чарли Кауфман - 4.0
Чтец (2008), Стивен Долдри - 2.9
Пленный (2008), Алексей Учитель - 1.0

Гроза прошла, оставив после себя чёрный и влажный – как собачий нос – асфальт и вязкий воздух, в дымке которого весь город казался вынырнувшим из плохо запомненного сна. Я шёл по набережной и, неумело присвистывая, сбивал ладонью с парапета серебро высыхающих капель, смотрел, как солнечные лучи пронзали гребешки слабых волн – словно иголки, латавшие непослушную ткань золотыми нитями.

Я откинула капюшон дождевика, посмотрела на ноги – на насквозь промокшие туфли – и, щурясь выступившему из-за края тучи солнцу, припустила к стоявшей неподалёку скамейке, смиряясь по пути с раскисшим в сумке печеньем, отсыревшими сигаретами и смывшимися с нескольких страниц "L'Être et le Néant" буквами.

Мне отчаянно хотелось поговорить – хоть с кем-нибудь; выговориться – хоть кому-нибудь: просто зарыться лицом в чужие ладони и выдыхать в них воспоминания. Особенно – о своём будущем; особенно – о девушке, которая меня погубила.

Мама звонила, вспоминали детство: Берлин, заграница (папа в торгпредстве), те вкусные булочки, с чаем, на аллее Шёнхаузер, на углу с... Роденбергштрасе? Кто теперь вспомнит? И как на даче сами делали квас и старым сливам рубили корни...

Я на вокзале. Сжимаю в руке билет на море (хочу, чтобы соль на зубах, чтобы жалили пятки ракушки, чтобы пахло, чтоб смердело вечностью) и незнакомым, рядом свалившим горой чемоданы, бормочу тихонько: "si cada día sube una flor a tus labios a buscarme..." Но это будет потом. Потому что пока – сейчас, когда я сбиваю с парапета капли – я ещё не встретил её.

Я бы написала картину: две фигурки – нас – туман – как крошки рукой со стола – сметает с цветочного поля, по которому красные маки – растут из следов, оставленных теми, кому не к кому было идти, и белые – в память о тех, кто плакал. Тебе бы ни за что не понравилось. (Ты слишком любишь Фрэнсиса Бэкона).

Мы бежим по мосту, ты кричишь: «Разведут! Не успеем! Быстрее!» Я, сбивая дыхание, не поспевая за твоими каблуками, мычу: «Но в Москве не разводят мосты» – и ты смотришь на меня иначе, по-новому, и я знаю – тебе со мной скучно.

Пока из-за плеч подкрадывается вечер, я перекатываю в памяти то одну строку, то другую. («Как-то вечером посадил я Красоту себе на колени. – И горькой она оказалась. – И я оскорбил ее»). Я вспоминаю, как мне снились дирижабль-угорь и невидимые (мёртвые?) люди, северокорейцы с автоматами на Красной площади и «чайки с крыльями, переломленными точно посередине, как двускатные крыши».

Вечер уже сгущается (он похож на тяжёлое пуховое одеяло), но вдалеке – я ещё могу отчетливо различить – тонкая одинокая фигурка: девушка читает на скамейке. Когда я прохожу мимо, она просит у меня сигарету. Я успеваю различить её изящные черты лица и удивительно красивые руки. Она благодарит меня и, одарив какой-то особой полуулыбкой, просит принять зажигалку – в подарок; я издаю дурацкий смешок и зачем-то соглашаюсь. Делая первые шаги прочь, я всматриваюсь в надпись на зажигалке. И сперва – хочу развернуться и предложить ей вместе выпить по кофе, но потом – убыстряю шаг; и лишь когда расстояние и душная темнота окончательно крадут у меня силуэт на скамейке, я поворачиваюсь к воде, закуриваю и ещё, и ещё, и ещё раз читаю:“La tristesse durera toujours”.